• Роман тысячелетия "Нет мира в садах тучных"	Медина ГАСАНОВА

(Начало в №№ 10, 11, 14, 15, 17, 19, 21, 23, 26, 30, 31, 36, 37, 40, 42)

Диляра прождала Фазиля до глубокой ночи, то и дело выбегая к плетню и тревожно всматриваясь вдаль. Но ни на горизонте, утопающем во мраке, ни вблизи — нигде не маячила до боли знакомая фигура человека, заставлявшего ее так невыносимо страдать.

— Ложись-ка ты спать, дочка, — задумчиво сказал Гулам киши, глядя на мучения молодой женщины, — я сам подожду сына и поговорю с ним, по-нашему... по-мужски!

Он давно хотел посмотреть в глаза Фазилю, но робел. Робел перед его авторитетом учителя. Робел из-за того, что чувствовал себя в какой-то мере виноватым в том, что жизнь этой семьи не сложилась. А ведь если б он не настоял тогда на этой свадьбе, пойдя ради нее на всевозможные ухищрения, быть может, дети были б счастливы, каждый по-своему. Гулам киши вспомнил, как посылал Фазилю телеграмму в город, где он учился в институте, о своем предсмертном состоянии, чтобы заманить сына в Карагадж, как запер ничего не знавшего о семейном заговоре парня в комнате до начала свадебного обряда, как Фазиль умолял отца не женить его на Диляре, ибо там в городе он уже был связан обещаниями, и от досады закряхтел.

— Эх, я думал — стерпится, слюбится, а вон, как вышло... — грустно сказал Гулам Саидбегим, сидевшей рядом.

— А у меня всегда на душе тревожно было, — с готовностью ответила она, словно давно ждала этого разговора. — Ты совсем сыну внимания не уделяешь!

— А он что, новорожденный? — возмутился Гулам, хотя где-то в глубине души был согласен с женой.

Ни разу за эти пять лет они не ходили вместе на охоту, хотя раньше она была излюбленным их занятием.

— Надо же, мы даже в шахматы больше с Фазилем не играем... Обязательно поговорю с сыном, — бормотал он, беспокойно ворочаясь в горячей постели.

Но разговор не состоялся, потому что Фазиль так в эту ночь и не вернулся домой. Утром завтракали без него, и Гулам киши не поднимал глаз от пола.

Диляра никогда не делилась с Саидбегим, но тут не выдержала, рассказала о своих подозрениях.

— Когда Лейла стала к нам наведываться, я все поняла. Эти взгляды, эти вздохи... А еще подруга детства...

Наскоро накормив детей, Диляра попросила свекровь присмотреть за ними и сломя голову побежала к Балабегим. Попадавшиеся на пути сельчане с удивлением провожали взглядом молодую женщину, не отвечавшую на их приветствия, не обращавшую ни на кого ни малейшего внимания.

— Послушай, соседка, куда ты это мчишься в такую жару? — спросила ее Гюляра, стоявшая у порога своего двора в надежде встретить Джамаледдина, который по слухам должен был вот-вот вернуться с курорта. Карагаджские мужики знали себе цену и следили за своим здоровьем больше, чем пеклись о здоровье своих жен. Никто здесь и мысли не допускал о том, что в Кисловодск или Баржоми можно поехать вместе с супругой.

— Эй! Послушай! Что произошло? На тебе ж лица нет! — обеспокоенно крикнула Гюляра.

И этот крик отрезвил Диляру. Она сбавила шаг, повернулась лицом к Гюляре и вдруг неожиданно разревелась, как школьница, не выучившая урок.

— Помер кто-то, что ли? — спросила Гюляра и, обняв бедную женщину за плечи, попыталась завести в свой двор.

Диляра отчаянно замотала головой и, вытирая кончиком шали мокрое от слез лицо, сбивчиво заговорила:

— Всю ночь прождала, глаз не сомкнула, а он так и не пришел... Наверное, у этой остался, бесстыжий!

— Кто он-то? — удивленно спросила Гюляра и вдруг запнулась.

Выходит, Фазиль не вернулся домой?! Ну и дела...

— Да они, наверное, в больнице, — уверенно произнесла она, стараясь успокоить исстрадавшуюся женщину.

— В больнице? Но почему? Что с ним стряслось?

— Если, дорогая моя, ты беспокоишься о своем драгоценном супруге, хотя ценного в нем ничего нет, это мое личное мнение, то он в полном порядке. Пострадал Парвиз, этот олух. Хотел расправиться с Марьям за то, что она без его спросу в школу начала ходить под конец учебного года, а та, дуреха, раз — на себя бутылку керосина. Словом, Марьям цела, а этот дурень обгорел как та головешка, что в моем тендире лежит, — сказала Гюляра и вдруг сочно, заливисто рассмеялась.

— Поговаривают, ой, не поверишь...Чтобы он не был похож на чучело огородное, надо срочно везти его в город и делать какую-то косметическую операцию. Словом, если проще сказать — с ягодиц мясо отрежут, а на обожженное лицо пришьют. Вот и узнаем, какого цвета были ягодицы у нашего красавчика Парвиза. Ой, не могу, — задыхаясь от смеха говорила Гюляра. — А ты нюни развела. Пусть Марьям плачет, что у ее жениха такой непоправимый дефект образовался! Верно наши деды говорят: не рой могилу другому...

Диляра смотрела во все глаза на Гюляру и хотела верить каждому ее слову, но сердце подсказывало ей, что не все так просто, как об этом говорит соседка. Отказавшись от предложенного стакана чая, она собралась продолжить путь, но Гюляра всячески отвлекала ее внимание другими, более важными проблемами.

— А ты знаешь, я тоже почти всю ночь не спала. Гадир с Сельми так ругались, что было слышно через дворы.

— Что-то непохоже, — недоверчиво проговорила Диляра, — они-то живут дружно.

— Так-то оно так, — подтвердила Гюляра. — Месяца два назад я бы тоже сказала, что дружнее семьи у нас в Карагадже нет, но с некоторых пор между ними точно кошка черная пробежала.

Диляра рассеянно слушала Гюляру, ибо мысли о муже тревожно пульсировали у самого виска, не давая ей покоя.

— Честно говоря, чужие проблемы меня мало сейчас волнуют... Фазиль последнее время сам на себя не похожим стал. И без того особой любви между нами не было, а тут молчит, словно обет какой-то страшный дал, а прошлый раз вообще сказал, что... что... другую любит. И знаешь, как? Больше жизни своей! Если это Лейла, убью, гадину, своими же руками! — жестко, зло, без пощады сказала Диляра, озадачив Гюляру своим предположением.

— Так вот почему ты так спешишь к Балабегим? — задумчиво произнесла она, не зная, как поступить.

Сказать, что Фазиль влюблен в Марьям или позволить ей самой сделать это открытие. Еще минута и она раскрыла бы тайну учителя физики, но тут послышался голос Сельми, громко, до хрипоты проклинавшей Гадира такими страшными словами, что у женщин мурашки по коже побежали.

— Такое еще надо придумать, — обескураженно произнесла Гюляра. — Даже язык не поворачивается повторить. И как она себе это представляет: заживо похоронить несчастного Гадира? Характер у этой женщины, скажу тебе прямо, не сахар.

Тут, как бы в подтверждение сказанному, Сельми закричала еще более зычным голосом, а затем послышались звуки бьющейся посуды. Они лились из окон соседнего дома таким нескончаемым потоком, что Гюляра не выдержала.

— Эдак они завтра за тарелками и пиалами ко мне придут, нужно Халыгу ами сказать, пусть придет, рассудит, что супруги не поделили.

Диляра не приняла предложения односельчанки составить ей компанию, ибо твердо решила выяснить, что происходит с ее собственным мужем.

«Бог в помощь», — грустно подумала Гюляра и, не попрощавшись с Дилярой, направилась в прямо противоположную сторону.

— Она что-то знает и не говорит мне, — прошептала молодая женщина, сердцем чувствуя неладное.

Неуверенно, гадая, что сказать в первую очередь, чтобы не выглядеть смешной и жалкой, Диляра приближалась к дому Балабегим. В какую-то минуту мелькнула мысль повернуть назад, но она быстро отогнала ее прочь, облизнула пересохшие от волнения губы и открыла заскрипевшие, казалось, на всю деревню ворота.

— С добрыми ли вестями? — встревоженно спросила Балабегим, увидев в своем дворе Диляру, жившую за два километра от этих мест.

Удобно расположившись прямо на земле под тенью инжирового дерева, она энергично месила тесто, чтобы к вечеру, когда спадет жара, испечь хлеб. После того как у них поселилась Лейла, этого продукта уходило больше обычного. Учительница очень любила горячие деревенские лепешки, да и гости стали в дом Балабегим заглядывать чаще. Это, с одной стороны, нравилось хозяйке: авось кому-нибудь и приглянется ее нескладная дочь Махиля, но с другой, доставляло много хлопот.

Диляра приоткрыла рот, готовясь выплеснуть всю боль, теснившуюся в груди, но сил хватило только на то, чтобы судорожно глотнуть пряно пахший сожженными прутьями ежевики воздух. Язык не подчинялся ее воле, ноги стали ватными, и, чтобы не упасть, молодая женщина прислонилась спиной к свежепобеленной стене старого амбара.

Балабегим торопливо поднялась с земли, подошла к Диляре, побледневшей как смерть. Опустив руку в глиняный кувшин, она брызнула водой на ее лицо.

— Что ж ты в такую жару на улицу вышла, — сетовала Балабегим, суетясь вокруг Диляры. — Махиля, принеси холодного айрана!

Диляра пришла в себя и удивительно доверчивым взглядом посмотрела на Балабегим.

— Ты, мудрая, все в деревне так говорят, подскажи, что мне делать? Сейрана обещала навек приворожить ко мне мужа, я, дуреха, ей за это даже колечко мамино золотое с бирюзой подарила. Месяца не прошло, а он к Лейле ушел... Где вы его прячете? Пусть выйдет, скажет мне правду сам... Ответь мне, он на Лейле решил жениться?

— Бог с тобой! — вскричала Балабегим. — С чего ты взяла, что Фазиль здесь? И кто тебе такую чушь сказал? Наверное, Зиярат, кто же еще. К моей Лейле жених из города приехал, они в районе.

— Вот уж не думала, что ты эту негодницу покрывать станешь! Она у меня мужа увела! Понимаешь? Отца моих крошек-детей! Что я без него буду делать?

Балабегим редко кривила душой и сейчас сказала чистую правду. Когда Лейла вернулась от Марьям, пропахшая керосином и гарью, ее дожидался на веранде Ровшан. Горожанин был не чета неотесаным деревенским парням. Статный, высокий, уверенный в себе молодой человек произвел на Балабегим самое благоприятное впечатление. Особо подкупила женщину его поразительная осведомленность во всех вопросах, касающихся сельского хозяйства.

— Он так хорошо разбирается в земле и во всем том, что она родит, будто всю жизнь пахал и сеял. И голос у него приятный. Если так же сладко он будет вести речь о своих чувствах, даже девушка с сердцем из камня не устоит.

Диляра растерялась. Она мчалась сюда с одним желанием — расцарапать беленькое лицо подружки детства, а узнала о том, что счеты сводить нужно совсем с другим, неизвестным ей человеком.

— Ума не приложу, у кого ж тогда он ночевал? — спросила она, пытливым взглядом сверля Балабегим.

Та поправила бусы из янтаря, обвивавшие ее вспухшую от зоба шею, заново повязала головной платок, туго закрутив узлы, и, набрав в легкие побольше воздуха, на одном дыхании выпалила:

— Фазиль ночевал у Сакины. Будь мужественной, девочка. Боюсь, он больше не вернется к тебе.

— Марьям? — в ужасе проговорила Диляра. — Марьям? Но... Но ведь она ему в дочки годится...

§Зиярат искоса поглядывал на Бильгейс и не мог представить другую женщину в роли своей матери. Он так привык к ее спокойному во всех ситуациях голосу, мягким, несмотря на грубую работу, рукам, запаху чабреца, исходившему от многочисленных юбок. Неужели эта ведьма Лейла сказала правду, терзался он, не имея возможности допросить отца, ибо Назир каждый год в разгар лета уезжал на курорт. Не стал изменять своим правилам он и на этот раз. Бильгейс налила сыну чая и осторожно спросила, отчего он не ходит к молле Гамиду.

— Ты знаешь, как молитвы облегчают душу. Помолись Аллаху, и он наставит тебя на путь истинный.

— А с чего ты взяла, что я сбился с пути? У меня это на лице написано? Нет никакого Аллаха и не надо пудрить мне мозги! - резко оборвал Бильгейс Зиярат.

Женщина опустила голову, как от удара бича, но через секунду, гордо выпрямившись, упрямо произнесла:

— А как ты живешь без веры? Для тебя ведь нет ничего святого.

— Ишь как ты заговорила, когда отца дома нет, — усмехнулся Зиярат. И женщине показалось, что она слышит в его голосе какие-то странные нотки.

— Не волнуйся, я не стану рассказывать ему о твоих хождениях к молле Гамиду, хотя и мне самому они не очень нравятся. Ты и эту дуру Марал пристрастила к религии. Знаешь, что про нее Ленин сказал?

— А откуда он нашу Марал знал? — простодушно удивилась Бильгейс.

— Да причем тут Марал? Ленин сказал, что религия — это анаша для народа.

— Вах! — озадаченно проговорила Бильгейс, пытаясь разобраться в сказанном. Поняла? Этот мулла дурит вас, а сам по вечерам водку пьет.

— Астафурла, — испуганно сказала Бильгейс. — А мне так бывает спокойно, когда я прошу Аллаха позаботиться о тебе. Может, и тогда он услышал мои молитвы... Зиярат недовольно махнул рукой, грубо отодвинул армуды с янтарно-красным чаем и, глядя прямо в глаза Бильгейс, спросил:

— Ты вот лучше мне ответь, каким я был в детстве? Когда у меня первые зубы прорезались, какое слово я произнес первым?

Бильгейс вдруг поняла, что за все время разговора Зиярат ни разу не назвал ее мамой...

(Продолжение следует)